– К ляху суд! Так ты думал, что это я?! Все эти годы думал, что я?! – я заорал и рванул на груди тесемки куртки, это была запоздалая истерика, ненужные «чувства», за которые так презирают на зоне.

– Ну, все, все! – Ляга тряс меня и хлопал по спине здоровенной ручищей. – Давай-ка в ванную, а утром что-нибудь придумается, глядишь, само устроится, да перемелется… – он причмокивал малиновыми губами, как кормилица. – Я ведь за эти годы стал о-го-го – знаменитость! Тиражи офигенные, вот только хоть убей, не знаю, кто эту смурь читает? Но видимо, все-таки кто-то читает…

Ближе к рассвету Ляга откупорил коньяк и основательно надрался. Ночь и полная бутылка располагали к откровенности:

– Пока ты шарился неизвестно где, я семь лет в клетке с чудищем отбарабанил: «Бр-р-р»… «Рычание Хумгабы – потоп. Его пасть – огонь. Его дыханье – смерть! Он за сто лиг слышит каждый шаг в своем лесу. Кто же осмелится войти в его лес?» Кстати, кроме этих двух строчек, из всего сказания о Гильгамеше не уцелело ничего! Директор национальной библиотеки вытащил обломок глиняной дощечки из-под бомбежки. Все остальное шумерское наследие размолотили бомбы, остатки книг растащили грабители. Во время штурма Багдада погибла вся коллекция Омара Хайяма… Представляешь?

– Багдад штурмовали? Кто?

– Американцы, кто еще? Уже достали… Глобально достали. С этим надо что-то делать…

– Ты же писатель, вот и делай!

– Не могу! Мне тут же заткнут рот и перестанут печатать…

– Кто?

– Лучше не спрашивай, и так тошнехонько. Представь, я – Гильгамеш, а Зверь держит в лапах всех нас. Нет, на героя я не потяну, я простой гладиатор, и у меня свой зверь – мое искусство: избитые сюжеты, тонны исписанной бумаги, тиражи и критика, плоские ходульные персонажики, от которых самого тошнит, но я должен укрощать их и заставлять прыгать, чтобы тем, кто сидит на трибунах и судит, было жгуче-интересно.